Кто такой богослов

Христианские богословы

Рассмотрим, каким образом представления и топы спекулятивной органологии видоизменяются в христианской экзегетической традиции III—IX вв., где развилась богатая, восходящая к александрийской школе, традиция аллегорезы.

Основной парой естественным образом становятся два упоминаемых в Библии инструмента — «кифара» и «псалтерий» (Как уже сказано, в интересующий нас период псалтерий — это треугольная арфа с верхним резонатором, и, таким образом, в оппозиции кифара / псалтерий противопоставлены лира и арфа.)

2*

Символическое толкование музыкальных инструментов присутствует уже у Климента Александрийского (ок. 150-211/215), который уподобляет псалтерий языку человека, кифару — бого- вдохновенным устам, а десятиструнность псалтерия — Христу118. В Строматах Климент говорит, что кифара означает Господа и его верных119. Ориген (185-253/4) в атрибутируемых ему сочинениях продолжает и развивает традицию комментариев на псалмы, включающую символическую интерпретацию музыкальных инструментов. Он же намечает противопоставление кифары псал- терию: первую он соотносит с «практической душой», а второй — с «чистым умом», который следует духовному знанию. Соответственно Ориген замечает, что кифарой в переносном смысле именуется тело, а псалтерием — дух. Десять струн псалтерия суть десять жил человека. Вместе с тем десятиструнным псалтерием тело называется потому, что имеет пять чувств и соответствующие им пять когнитивных действий души120. Применительно к рассуждению Оригена преобладают оппозиции: деятельный / созерцательный, тело / дух. Псалтерий наделяется антропоморфными свойствами.

Евсевий Памфил (ок. 260-340) в комментарии к псалму 29 объясняет, что такое «псалтерий», «псалом» и «песнь псалма» и «псалом песни», а затем дополняет сказанное аллегорическим толкованием:

У евреев псалтерий именуется невелем, каковой лишь один из музыкальных инструментов — прямейший (брббтатоу) и откликается звуком (cruvepyoiJiievov гід r\%ov) не от ниж- них частей (TC&V хатсотйтсо (nepcov), но резонирующую медь (TOV г)лг|хог)ута XABА по закону аллегории (ddXriyopiag vojjxp) «псалом» есть гармоничное движение тела к благому деянию (evap|j,6vio? eiq fepyaaiav txya0f)v), хотя за сим не всегда следует созерцание. «Песнь» без сопутствующего деяния есть постижение истины, когда душа просвещается в отношении Бога и его речений. «Песнь псалма» — когда знание предшествует деянию, согласно сказанному: Если желаешь премудрости, соблюдай заповеди, и Господь подаст ее тебе (Сир 1:26). А «псалом песни» есть деяние, руководимое знанием, относительно того, как и когда нужно делать121.

Таким образом, у Евсевия появляются новые важные детали физического устройства псалтерия. Инструмент прям122, а кроме того, особенности его конструкции таковы, что медный резонатор находится не снизу, как чаще бывает у арф, но в верхней части. Свободные аллегории Евсевия, типичные для александрийской экзегетической традиции, в свою очередь послужат примером для последующих толкователей. Уподобление псалтерия человеческому телу неоднократно встречается у Афанасия Александрийского (ок. 293-373), который вслед за Оригеном пишет о том, что тело есть десятиструнный псалтерий, поскольку имеет пять чувств и пять деятельностей души, порождая по одной деятельности посредством каждого чувства123.

Оригену следует и Дидим Александрийский (ок. 313-398), поясняющий, что десятиструнный псалтерий составляется и сочетается из действия 10 заповедей, ведь каждая из 10 заповедей есть струна, музыкально слагающаяся в целый музыкальный инструмент124. Дидим сравнивает кифару с душой, добавляя, что, «как говорят музыканты», псалтерий отличается от кифары тем, что кифара отдает звук нижней частью корпуса, псалтерий же — верхней, посредством того, что он всецело прям (|оєт& тог) хаі єй0гл> CXTOV elvai 8I’ 6Xcov). Поэтому кифара соответствует душе, а псалтерий — духу или уму человека. Десять струн псалтерия символизируют совершенство, ведь это число постоянно воспевается в Писаниях125. Оппозиция «кифара / псалтерий» соотносится у Диди- ма или с парой «тело / душа», или с парой «душа / ум», что не случайно. Дело в том, что наряду традиционной для греческой христианской антропологии дихотомией «тело / душа», начиная с ап. Павла присутствует и трихотомия «тело / душа / дух», которой отдают предпочтение как раз в Александрии (Ориген, Дидим). Подобная трехчленная структура видна и в другом сохранившемся фрагменте, где Дидим уподобляет дух человека псалтерию, душу — кифаре, а тело — тимпану, еще раз подчеркивая, что псалтерий прям и несогнут (тб єйбі) xai йхацлёд), и отдает звук верхней частью (Ы TCOV &vco0ev &Jio6i56vai T6V fixov)126.

Для истории аллегорической репрезентации псалтерия важны тексты Василия Великого (ок. 330-379). В аллегорическом толковании на 29 псалом Василий явно следует модели, предложенной Евсевием Памфилом127. В другом толковании он говорит о разумном и духовном псалтерии128. У Василия имеется и символическое противопоставление псалтерия и кифары:

«Хотя существует много музыкальных инструментов, Пророк приспособил… книгу Псалмов только для того инструмента, который называется псалтерий, демонстрируя этим, как мне кажется, благодать, подаваемую сверху (ftvcoGev) от Духа, поскольку псалтерий единственный из музыкальных инструментов имеет начало звуков от верхних частей (?х ТШУ ftvcoGev). Ведь у кифары и лиры медь на удар плектра откликается снизу (xAxcoGev 6 %akx6Другими словами, Василий хочет сказать, что псалтерий единственный из всех музыкальных инструментов подходит для исполнения псалмов, ибо звучит верхней частью, подобно тому, как и благодать Божия даруется свыше. Напротив, резонатор у кифары и лиры расположен внизу, что можно уподобить совлечению к плотским страстям. Таким образом, само устройство псалтерия указывает на то, что мы должны стремиться к вышнему. Этот текст Василия в латинском переводе Руфина получил распространение на Западе130, и таким образом, оказал влияние на латинских экзегетов.

Атрибуция многих комментариев на псалмы сомнительна, что делает затруднительной их датировку и препятствует устано- влению цепочки заимствований и влияний. Например, в катенах толкований на Псалтирь имеется важный для нашего рассуждения фрагмент, приписываемый Афанасию Александрийскому; однако, поскольку в нем содержатся цитаты из Василия Великого, этот текст следует датировать более поздним временем:

Псалтерий — это десятиструнный музыкальный инструмент, производящий отклик (fjxov) от верхних частей корпуса (TWV fitvcoOev fiepwv Trjg хатаохєглгіе) и гармонично сопровождающий звуками голос поющего39. У евреев он именуется неве- лем, а у греков зовется кифарой. Он изготавливается ими из прямого, неизогнутого дерева (opOov ^tiXov хаі йларєухХітоу), на которое натягивают десять струн. Каждая из струн отдельно привязывается к краю (?то axpoxeXruTiov) псалтерия. Концы струн пропускаются сверху вниз (al (xpxal TWV xop8cov xaOievro fitvcoOev). Десять колков или крючков вращаются на рукояти псалтерия (лєрі TOV тщху\тог) aJjaXxripiou атрєф6м,є\юі): они натягивают и ослабляют струну до гармоничной настройки (лрбс; TOV f!vu0|i6v xfjc; apjuoviag) и сообразно желанию музыканта. И это говорит Василий Великий и т.д.131

Приведенный фрагмент вполне традиционен в своей первой части: он начинается со стандартных упоминаний о десятиструн- ности псалтерия, верхнем резонаторе, еврейском именовании, выпрямленности. Приводимые пс.-Афанасием названия инструмента царя Давида у разных народов отсылают к трем этнокультурным общностям: у христиан — псалтерий, у евреев — невел, у эллинов-язычников — кифара. Но далее анонимный автор дает первое подробное описание конструкции псалтерия, описывая угловую арфу с верхним резонатором.

Еще одно заслуживающее внимания свидетельство обнаруживается во фрагментах, приписываемых Ипполиту Римскому (ок. 170-ок. 235). Впрочем, и здесь в интересующем нас месте сделана отсылка к Василию Великому, а потому и этот текст следует отнести к позднейшему времени. Особенности физического устройства псалтерия пс.-Ипполит интерпретирует символически:

Из пророков лишь Давид пророчествовал с инструментом, который у греков именуется псалтерием, а у евреев — неве-

лем, и который из музыкальных инструментов лишь один прямой (брббтатоу) и не имеет изгибов (oi)6?v e%ov йліхарлтєд). Псалтерий откликается звуком (стиуєруєїтаї єід FIXOV) не из нижних частей (Ы TCOV хйтсо (ispcov), как происходит у кифар и некоторых иных инструментов, но от верха.

К тому же, инструмент, у которого размеренное звучание исходит от верхних частей, можно принять за подобие тела Христова и Его святых: это единственный инструмент, сохраняющий прямизну (XR)V єгЮглт)та), потому что не сделал греха, и не было лжи в устах Его (Ис 53:9). Это — инструмент согласно звучащий (Итак, согласно пс.-Ипполиту греческий псалтерий — это выпрямленный инструмент (орббтатоу, xr)v єгЮгггпта тєтт|рг|хбд). Здесь основная оппозиции «верх / низ», отсылает к парам «вышнее / низкое», «духовное / плотское», «подтянутый / распущенный», «гармоничный / диссонирующий» Антропоморфиза- ция инструмента достигает такой степени, что согласие с Богом Отцом приписывается ему самому, а не играющему на нем музыканту.

Как мы видим, многие христианские экзегеты — Евсевий Пам- фил, Дидим Александрийский, пс.-Афанасий, пс.-Ипполит и другие — подчеркивают «прямизну» псалтерия.

Это тем более заметно, что сочетается с характерным для этой традиции уподоблением псалтерия человеческому телу. А потому эпитеты «выпрямленный»134 и «прямизна» применительно к псалтерию неизбежно помещали всё рассуждение в легко узнаваемую образованными читателями традицию античной философской антропологии. Уже Платон подчеркивал, что человек отличается от животных тем, что выпрямлен (брббд), тогда как их тела согнуты, а головы вперены в землю. Выпрямленность человека позволяет ему поднимать взор к вышнему — к небу, созерцать звезды, что сохраняет в чистоте его ум135. Оппозиция выпрямленный (6p06g, erectus) / склоненный (хєхифбтєд, prona) встроена у платоников в контекст противопоставлений истинный / ложный, вышнее / нижнее, рассудительный / неразумный, добродетельный / распущенный, человек / скоты136, сферовидный / вытянутый137, распростертый (?Xx6|ieva, prostrata), устремленный вверх / прижатый к земле138.

У Аристотеля то, что человек выпрямлен (6p06v), связано с его божественностью. Проявлением последней является способность мыслить и рассуждать, а это возможно только при определенном телесном устройстве139. Впоследствии противопоставление человека, как существа, созерцающего небесное, — животным, склоненным к земле, становится общим местом140, наследу- ясь и античными141, и христианскими авторами142. Таким образом, остававшаяся живой для образованных христиан традиция классической антропологии делала «выпрямленность» псалтерия символом возвышенного и божественного. При этом, помимо прямизны инструмента, важным обстоятельством было и верхнее расположение его резонатора143.

Отметим знаменательную трансформацию. Если для такого античного автора, как Аристид Квинтиллиан, звук лиры, идущий снизу и грубый, говорит о её достоинстве, будучи признаком мужественности, то для христианских экзегетов расположенный снизу резонатор в буквальном смысле свидетельствует о низменности лиры в сравнении с возвышенностью псалтерия. Таким образом, ими отвергается многовековая классическая традиция, согласно которой арфы (а псалтерий принадлежит семейству арф) — ниже лир и являются женским инструментом. Например, Цицерон считал, что играть на псалтерии для мужчины постыдно: этим занимаются трансвеститы144. Рассмотренные выше отрывки положили начало долгой традиции символической христианской органологии. Например, Григорий Нисский (ок. 332-394) тоже связывает возвышенность псалтерия с его устройством145.

Латинские авторы, как правило, следуют грекам. Таков Августин (354-430). Иногда он не делает различий между псалтерием и кифарой146, иногда подробно описывает конструкцию псалтерия147. Он же обращает внимание на то, что разное устройство псалтерия и кифары можно истолковать аллегорически: «в различии между этими музыкальными инструментами, мы обнаружим различие человеческих деяний, которое обозначается (signi- ficatam) этими , а должно быть воплощено (implendam) в самой нашей жизни»148. Согласно Августину, псалтерий символизирует (significat) дух, а кифара — плоть149.

Но Августин не только постулирует оппозиции, но и стремится к их снятию. С одной стороны, это объясняется тем, что чем позднее живет автор, тем менее значимы для него различия в устройстве инструментов, какими они были в определенном регионе и в конкретную эпоху (в эллинистической Александрии). После- дующая иконография Псалтирей показывает, что представление об инструменте царя Давида со временем претерпевает существенную трансформацию. Есть и другая причина. Снятие указанной оппозиции (верх инструмента / низ инструмента) естественно именно в христианской парадигме, в которой противопоставление души и тела не абсолютно, поскольку человек понимается как целое души и тела (напротив, для античного платонизма душа самодостаточна и лишь пользуется телом, как повозкой). Поэтому Августин чувствует себя вправе сказать, что хотя в наших делах и следует различать » на псалтерии или на кифаре»150, оба вида инструментов и оба вида деятельности полезны. Псалтерий хвалит Господа от верхних, кифара — от нижних; струны у обоих суть плоть, но уже свободная от тления151.

При этом Августин в полной мере следует традиции символической органологии. Изготовленные из жил струны псалтерия уподобляются им плоти воскресения. В другом месте он говорит, что тот факт, что на тимпане растянута кожа (corium), а на псалтерий натянуты струны из кишок, имеет мистический смысл (mysterium), — на обоих распята плоть152. Различие псалтерия и кифары может символизировать и богочеловечество Спасителя, который был совершенным Богом и совершенным человеком. Христос творит чудеса и страдает в человеческой плоти, так что когда эта плоть соделывает дела божественные, она уподобляется «псалтерию», а когда человеческие — «кифаре»153.

Сам Августин сознает себя продолжателем традиции аллегорической экзегезы, которая для него относится к ведению риторического искусства: он замечает, что относительно метафорического различения псалтерия и арфы «некто демонстрировал весьма искусные аллегории» (quidam поп inconcione aliquas rerum figuras aperuit)154.

Последующие авторы всё менее интересуются рассматриваемой темой. Иероним (ок. 350-420) в дошедших до нас сочинениях не привносит новых элементов в органологические оппозиции155.

Однако, со ссылкой на него полезную информацию об устройстве псалтерия приводит Кассиодор (ок. 490-ок. 583)156, согласно которому Иероним, сведущий и в еврейской, и в греческой Библиях, упоминал, что псалтерий имеет форму греческой буквы «дельта» (это вновь отсылает нас к треугольной арфе). Мы узнаём кое-что и о технике звукоизвлечения, а именно, что псалты играли большим пальцем (обыкновенно на изображениях музицирующие на лирах используют плектр, а применительно к арфам на изображениях видно, что музыкант использует не только большой, но все пальцы)157.

Как сказано, последующих авторов все меньше интересует сама оппозиция кифара / псалтерий, но они привносят больше разнообразия в разработку аллегорических соответствий, возможных для псалтерия. У Григория Великого (ок. 540-604) псалтерием именуется душа, закаленная аскезой. Псалтерий треуголен и имеет десять струн, как душа сформированная верой в святую Троицу, наставленная в десяти заповедях Закона. Псалтерий, хотя бряцают по его низу, звучит верхней частью, а человек, когда он сокрушает свой «низ» — плоть, звучит душою, которая откликается Богу приятнейшей мелодией. И как царь Давид играет псалом на псалтерии, так душа имеет размышление, хвалу и радость о Боге158.

Стандартные противопоставления кифары псалтерию содержатся у Исидора Севильского (ок. 560-636)159, у англо-саксонско- го эрудита Беды Досточтимого (672/3-735), цитирующего по этому случаю Кассиодора160 и других авторов161.

В каролингский период интересное рассуждение имеется у Рабана Мавра (ок. 780-856), соединяющего цитаты из Кассиодо- ра, Исидора Севильского (Рабан прямо заявляет, что цитирует предшественников). Тем не менее вразрез со предшествующей письменной традицией, говорившей о треугольной форме псалтерия, Рабан заявляет, что 10-струнный псалтерий имеет форму квадратного щита (clypei quadrati). К этому его, возможно, подтолкнула англо-саксонская или позднеримская иконография, в которой царь Давид изображался с подобным инструментом (напротив, в собственно каролингских манускриптах, иллюстрации в которых имитировали ранневизантийские образцы, Давид держит в руках небольшую угловую арфу)162. Поскольку псалтерий у Рабана стал принадлежать семейству лир, то кифара, соответственно, понимается им как арфа (имеется в виду не исторический инструмент классической Греции, но то, что упоминается в Септуагинте и Вульгате). Согласно Рабану кифара — «национальный» (propriae consuetudinis) инструмент у евреев. Он изготавливается в виде буквы «дельта» с 24 струнами. Здесь же Рабан добавляет, что, под пальцами Пиндара кифара звенит на множество ладов и на разные голоса163.

Примечательны аллегорические толкования Рабана. Когда речь заходит о символическом уподоблении, он предпочитает сравнивать музыкальные инструменты не с человеческой душой, но с Церковью в ее роли интерпретатора священного текста. Все струнные символизируют Церковь, но каждый по- своему. Десятиструнный псалтерий есть Церковь и десять заповедей Закона. Поскольку дельтообразная кифара треугольна, то в духовном смысле это означает веру в святую Троицу. Лира также означает Церковь, «которая приятно звучит в многообразии различных экзегетических методов — посредством истории, аллегории, тропологии и анагогии, но, однако же, не отступает от простоты симфонии»164. Возможно, здесь Рабан имеет четырехструнную лиру и её «простоту» в сравнении с многострунными инструментами.

Рабан пишет о «квадратности» не только псалтерия, но и Церкви. Церковь, — поясняет он, — в основу которой положены четыре Евангелия, понимается как «квадратная»165, поскольку противостоит любым ересям. Как в случае с «выпрямленностью» псалтерия, ассоциация «квадратности» с устойчивостью продолжает многовековую традицию символического толкования. Ещё Платон цитировал поэта Симонида: «Трудно поистине стать человеком хорошим, / руками, стопами, умом квадратным (тєтрйусолюу), / Сложенным без изъяна»166. Аристотель тоже говорит о человеке «истинно добродетельном и безупречно квадратном»167. А еще позднее «квадратный» в значении «устойчивый, крепкий» попадает в византийские словари168.

Таким образом в IX в. спекулятивная органология, как разновидность символического представления действительности, не только вырабатывает новые топы, но — благодаря интересу каролингских интеллектуалов к текстам античных авторов — воскрешает подчас очень древние экзегетические клише предшествующих периодов. Подведя итог, можно сделать вывод, что если в основу органологических соответствий и оппозиций авторы классического периода (Платон, Аристотель) ставят практические и рациональные соображения, то авторы поздней античности и раннего средневековья (начиная с Афинея и Аристида, и заканчивая Рабаном Мавром) рассматривают их в контексте символического представления действительности и аллегорической экзегезы. Начало такого подхода локализуется в Александрии, что естественно для развитой там традиции, которой отдавали дань и языческие авторы (как филологи — толкователи Гомера, так и философы — комментаторы Платона, мифографы и др.). В христианских текстах основную органологическую оппозицию образуют два струнных инструмента, значимых для интерпретаторов Септуагинты, — кифара и псалтерий. При этом при формировании этой оппозиции определяющим оказалось знакомство александрийцев с верхнерезонаторными арфами.

Отрасли (дисциплины) богословия

  • Фундаментальное (теоретическое) или систематическое богословие:
    • триадология — учение о Святой Троице
    • ангелология — учение об ангелах
    • антропология — учение о человеке
    • амартология — учение о грехе
    • понирология — учение о зле
    • христология — учение о природах и лице Иисуса Христа
    • сотериология — учение о спасении
    • экклезиология — учение о Церкви
    • иконология — учение об иконе
    • сакраментология — учение о таинствах
    • эсхатология — учение о последних судьбах мира
  • Догматическое богословие (догматика) — системная интерпретация догматов вероучения
  • Апологетическое богословие (апологетика) — обоснование вероучения с помощью рациональных средств
  • Сравнительное богословие — компаративный анализ базового вероучения с основоположениями других религий
  • Пастырское богословие:
    • литургика — теория и практика богослужения
    • гомилетика — теория и практика проповеднической деятельности
    • катехитика — первоначальное учение о вере
    • каноника — теория церковного права
  • Нравственное богословие — учение Церкви о нравственном сознании и нравственном поведении человека
  • Библейское богословие
    • библейская текстология — экзегетика, герменевтика, исагогика — методология истолкования библейских текстов
  • Историческое богословие:
    • церковная археология — история церкви, история Библии и ее истолкований и др.
    • библейская история
    • история Древней Церкви
    • византология
    • история поместных церквей
    • история РПЦ

Богословские направления

  • Теология посредничества

Православие

  • Восточное исповедание христианской веры Патриарха Константинопольского Кирилла Лукариса, Константинополь, 1631 год
  • Катихизис «Православное исповедание кафолической и апостольской Церкви Восточной» митрополита Петра (Могилы), митрополита киевского (1643 год)
  • Катихизисы «Пространный христианский Катихизис православныя кафолическия восточныя Церкви» (первоначально Преосвященного Филарета (Дроздова)1823 с дальнейшими переработками) и «Начатки христианского учения или краткая Священная История и краткий Катехизис» (1828) Филарета (Дроздова), митрополита московского и коломенского
  • «Православный катехизис» Александра (Семёнова-Тян-Шанского), епископа зилонского (Париж, зарубежная церковь, начало 1950-х)

Римско-католическая церковь

  • Катехизис Петра Канизия (1554)
  • Катехизис папы римского Пия V (1556)
  • Катехизис католической церкви, Ватикан, 1992 г. под ред. Папы Римского Иоанна Павла II

Лютеранство

  • Катехизис Мартина Лютера
  • Аугсбургское исповедание веры 1530 г, Аугсбург, Германия. Филипп Меланхтон
  • Книга Согласия
  • Катехизис «Краткое изложение Десяти заповедей и молитвы Господней» и большой катехизис Мартина Лютера (1529)
  • «Катехизис» («Katechizmusa prasty szadei…») Мартинаса Мажвидаса — первая книга на литовском языке (Кёнигсберг, 1547).

Реформатская церковь

  • Гейдельбергский катехизис Олевиана и Урсина (1563), Гейдельберг, Германия
  • Вестминстерское исповедание веры 1648 г, Вестминстерское аббатство, Лондон, Великобритания. Разрабатывалось в течение 6 лет (1643-1649) 151 богословом Вестминстерского собора
  • Каноны Дортского Синода 1619 г, Дордрехт, Нидерланды

Богословы

В издательстве Сретенского монастыря готовится к выходу в свет книга архимандрита Тихона (Шевкунова). В нее вошли реальные истории, произошедшие в разные годы, которые в дальнейшем были использованы в проповедях и беседах, произнесенных автором.

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Как-то к отцу Иоанну (Крестьянкину) подошел важный молодой человек, выпускник духовной академии, и, представляясь, между прочим, заявил:

– Я – богослов!

Отец Иоанн очень удивился и спросил:

– Как – четвертый?

– Что – «четвертый»? – не понял академист.

Отец Иоанн охотно пояснил:

– Мы в Церкви знаем трех богословов. Первый – святой Иоанн Богослов, апостол и любимый ученик Спасителя. Второй – Григорий Богослов. И третий – Симеон Новый Богослов. Только им святая Церковь за всю свою двухтысячелетнюю историю решилась усвоить имя «Богослов». А вы, значит, четвертый?

Но все же, кому и как Господь посылает духовную мудрость? На самом деле для того, чтобы быть богословом, совершенно не обязательно носить рясу и заканчивать духовные академии. «Дух дышит, где хочет!» – пораженно восклицает апостол Павел.

Однажды мы с хором нашего Сретенского монастыря были на Дальнем Востоке на военной базе стратегической дальней авиации. После службы и концерта хора офицеры пригласили нас на ужин. Эта православная служба была первой в далеком военном городке. Понятно, что здешние люди смотрели на нас с интересом, как на что-то совсем диковинное. Перед трапезой мы, как обычно для христиан, прочли молитву «Отче наш». С нами молился и крестился всеми уважаемый генерал. Часа через два, ближе к концу застолья, офицеры обратились к нему:

– Товарищ генерал! Вот мы видели, что вы крестились. Мы вас уважаем. Но не понимаем! Наверное, вы о многом передумали, о чем мы еще не думали. Скажите, за те годы, которые вы прожили, как вы поняли, что самое главное в жизни? В чем ее смысл?

Понятно, что такие вопросы задаются только после того, как люди хорошенько, по-русски, посидели за гостеприимным столом. И прониклись доверием и доброжелательностью.

И генерал, настоящий армейский генерал, немного подумал и сказал:

– Главное в жизни – содержать сердце чистым перед Богом!

Я был потрясен! По глубине и богословской точности такое мог сказать только настоящий незаурядный богослов – богослов-мыслитель и богослов-практик. Но, думаю, армейский генерал об этом не догадывался.

Вообще, нашего брата, священника, бывает, многому могут научить, а то и пристыдить, далекие, казалось бы, от богословских наук люди.

Во время переговоров о воссоединении с Русской Зарубежной Церковью архиепископ Германский Марк признался мне, что некоторый случай, происшедший с ним в России, заставил его поверить, что духовные изменения в нашей стране – это не пропаганда, а настоящая реальность.

Как-то один священник вез его на своем автомобиле по Подмосковью. Владыка Марк – немец, и для него было очень непривычно, что при наличии на трассе знаков, ограничивающих скорость до девяноста километров, их машина неслась со скоростью сто сорок. Владыка долго терпел и наконец деликатно высказал свое недоумение. Но священник лишь усмехнулся на наивное простодушие иностранца.

– А если остановит полиция? – удивился владыка.

– С полицией тоже все в порядке! – уверенно ответил пораженному гостю священник.

И действительно, через какое-то время их остановил сотрудник ГАИ. Опустив стекло, священник добродушно поприветствовал молодого милиционера:

– Добрый день, начальник! Прости, торопимся!

Но милиционер никак не отреагировал на это приветствие:

– Ваши документы! – сухо потребовал он.

– Да ладно, брось, начальник! – заволновался батюшка. – Ты что, не видишь?.. Ну, в общем, торопимся мы!

– Ваши документы! – повторил милиционер.

Священнику было и обидно, и стыдно перед гостем, но ничего не оставалось делать – он протянул милиционеру права и техпаспорт, но при этом не удержался и едко добавил:

– Ладно, бери! Конечно, ваше дело – наказывать. Это наше дело – миловать!

На что милиционер, окинув его холодным взглядом, сдержанно проговорил:

– Ну, во-первых, наказываем не мы, а закон. А милуете не вы, а Господь Бог!

И вот тогда-то, как говорил владыка Марк, он понял, что если милиционеры на российских дорогах теперь мыслят подобными категориями, то в этой непостижимой умом стране все снова изменилось. Но, по-видимому, на сей раз не в худшую сторону.

Ведущие богословы

В ходе настоящей книги будут делаться многочисленные ссылки на значительное число богословов патристического периода. Следующие шесть авторов, однако, имеют особое значение и заслуживают того, чтобы выделить их для особого упоминания.

Иустин Мученик (ок.100–ок.165)

Иустин, по всей вероятности, выделяется как величайший из апологетов — христианских писателей второго века, которые отстаивали христианское вероучение перед лицом сильной критики со стороны языческих авторов. В своей «Первой апологии» Иустин утверждает, что следы христианской истины можно обнаружить у великих языческих писателей. Его доктрина о logos spermatikos («семя несущем слове») позволила ему утверждать, что Бог подготовил путь для своего окончательного откровения во Иисусе Христе посредством намеков на эту истину в классической философии. Иустин представляет для нас ранний пример богослова, который пытается соотнести благую весть Евангелия и мировоззрение греческой философии — тенденция, которая в первую очередь связана с Восточной Церковью.

Ириней Лионский (ок.130–ок.200)

По преданию, Ириней Лионский родился в городе Смирне (расположенном на территории современной Турции), хотя впоследствии он обосновался в Риме. Около 178 г. он стал епископом города Лиона и занимал эту кафедру до своей смерти, которая произошла спустя два десятилетия. Ириней Лионский известен в первую очередь своей последовательной и настойчивой защитой христианского ортодоксального вероучения перед лицом серьезной угрозы со стороны распространяющегося гностицизма. Его наиболее значительная работа «Против всех ересей» («Adversus omnes Haereses») представляет собой энергичную защиту христианского понимания спасения и особенно роли предания в сохранении верности апостольскому свидетельству перед лицом его нехристианских, гностических толкований.

Ориген (ок.185–ок.254)

Один из крупнейших защитников христианского вероучения в третьем веке, Ориген заложил основу для дальнейшего развития восточно — христианской мысли. Он внес крупный вклад в развитие христианского богословия в двух важных областях. В области толкования Библии Ориген разработал понятие об аллегорическом толковании, утверждая, что поверхностный смысл Священного Писания следует отличать от его более глубокого духовного значения. В области христологии Ориген положил начало традиции разграничения между понятием о полной Божественности отца и меньшей Божественности Сына. Некоторые исследователи полагают, что арианство появилось в качестве естественного следствия подобного подхода к христологии. Ориген также с большим энтузиазмом принял идею об апокатастасисе (apocatastasis), согласно которой все творение — включая и человечество, и сатану — будет в конце концов спасено.

Тертуллиан (ок.160–ок.225)

Тертуллиан происходил из языческой среды и был язычником из североафриканского города Карфагена. Он обратился в христианство, когда ему уже было более тридцати лет. Благодаря огромному воздействию, которое он оказал на Западную Церковь, его часто называют отцом латинского богословия. Он энергично отстаивал единство Ветхого и Нового Заветов против Маркиона, который утверждал, что они относятся к разным богам. В ходе защиты этого единства он заложил основание доктрине Троицы. Тертуллиан выступал против того, чтобы христианское богословие или апологетика зависели от внебиблейских источников. Он занимает место среди наиболее упорных и последовательных ранних сторонников принципа достаточности Священного Писания, осуждая всех тех, кто обращался к светским философским системам (таким, например, как философские идеи Афинской Академии) в поисках истинного знания о Боге.

Афанасий Великий (ок.296–ок.373)

Значение Афанасия Великого связано в первую очередь с христологическими вопросами, которые приобрели большую важность в четвертом веке. Возможно, еще не будучи тридцати лет от роду, Афанасий написал трактат «De incarnatione» («О воплощении») — мощную защиту идеи о том, что Бог принял человеческую природу в Личности Иисуса Христа. Этот вопрос оказался центральным в арианском споре, в который свой крупный вклад внес Афанасий Великий. Афанасий указывал, что если, как утверждал Арий, Христос не являлся полностью Богом, то из этого вытекает целый ряд разрушительных выводов. Во — первых, Бог не смог бы таким образом искупить человечество, так как одно тварное существо не может искупить другое. Во — вторых, из этого следовало бы, что вся христианская Церковь виновна в идолопоклонстве, так как все христиане регулярно поклонялись и молились Иисусу Христу. Ввиду того, что «идолопоклонство» можно наиболее точно определить как «поклонение плоду человеческой деятельности или божественного творения», то из этого следовало, что такое поклонение относится к идолопоклонству. Эти рассуждения впоследствии взяли верх и привели к отрицанию арианства Церковью.

Августин Гиппонийский (354–430)

Обращаясь к рассмотрению личности Аврелия Августина, известного как «Августин Гиппонийский» или «блаженный Августин», мы сталкиваемся, вероятно, с одним из величайших и влиятельнейших умов всей христианской истории. Привлеченный к христианской вере проповедью епископа Амвросия Медиоланского, Августин пережил драматический опыт обращения. Дожив до возраста тридцати двух лет и не удовлетворив своего пламенного желания познать истину, Августин, находясь в одном саду в городе Медиоланум (современный Милан), мучительно размышлял над великими вопросами человеческой природы и судьбы. Ему показалось, что он услышал где?то поблизости детские голоса, поющие «Tolle, lege» («возьми и прочти»). Чувствуя, что это Божественное повеление, он взял первый попавшийся новозаветный документ — как оказалось, Послание Павла к Римлянам — и прочел судьбоносные слова: «облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа» (Рим.13:14). Этот отрывок послужил последней соломинкой для сознания Августина, который уже с трудом мог переносить свое язычество. Как он впоследствии вспоминал: «Свет определенности вошел в мое сердце, и исчезла всякая тень сомнений». Начиная с этого момента, Августин посвятил свои огромные интеллектуальные способности обоснованию и консолидации христианского вероучения. Стиль его творений был одновременно страстным и интеллектуальным, обращаясь и к сердцу, и к разуму.

Вероятно страдая от какой?то формы астмы, Августин покинул Италию и вернулся в Северную Африку, где в 395 г. стал епископом горда Гиппона (расположенного на территории современного Алжира). В течении оставшихся тридцати пяти лет его жизни он стал свидетелем многочисленных споров, имевших огромное значение для будущего христианской Церкви на Западе, причем Августин внес решающий вклад в их разрешение. Его тщательное толкование Нового Завета, особенно Посланий апостола Павла, заслужило ему репутацию «второго основателя христианской веры» (Иероним), которая жива по сей день. Когда в Западной Европе закончился период «темных веков», богословские творения Августина Гиппонийского послужили основой для крупной программы богословского обновления и развития, укрепляя тем самым его влияние на всю Западную Церковь.

Одним из крупнейших вкладов Августина представляется развитие богословия как академической дисциплины. Нельзя сказать, что в ранней Церкви существовало какое?либо «систематическое богословие». Ее главная забота состояла в том, чтобы защитить христианство от многочисленных критиков (как в апологетических творениях Иустина Мученика) и прояснить основные положения ее вероучения против ересей (как в антигностических творениях Иринея Лионского). Тем не менее, в первые четыре века ее доктрины о личности Иисуса Христа и Троице получили сильное развитие.

Вклад Августина заключается в систематизации христианской мысли. Этому посвящен его знаменитый трактат «De civitate Dei» («О граде Божием»). Как и знаменитый роман Чарльза Диккенса, сочинение «Град Божий» Августина представляет собой рассказ о двух городах — городе мира и городе Божьем. По своему тону эта работа глубоко апологетична: Августин уязвлен распространенным в то время обвинением, что падение Рима было вызвано отказом от классического язычества в пользу христианства. Защищая христианство от подобных обвинений, он не может не закончить системным представлением и изложением основных положений христианского вероучения.

Кроме этого, можно также утверждать, что Августин внес ключевой вклад в три крупные области христианского богословия: доктрину о Церкви и таинствах, возникшую в результате донатистского спора; доктрину о благодати, возникшую в результате пелагианского спора и доктрину о Троице. Интересно отметить, что Августин никогда по — настоящему не исследовал область христологии (то есть, доктрину о Личности Христа), которая несомненно выиграла бы от его значительной мудрости и проницательности.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Добавить комментарий

Закрыть меню